См. также:
З.Гиппиус
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
`Игра загадочней всего...`
Евгений Барабанов
Давно уже стало естественным, быть может, даже привычным, говоря о поэзии, припоминать пушкинский "магический кристал", способный соединять мир поэтического воображения с образами новой, творимой художником действительности. Потому что и по сей день таинство магического кристала - это прежде всего таинство вхождения в наш мир разом и прозреваемого, и являющегося:Промчалось много, много дней С тех пор, как юная Татьяна И с ней Онегин в смутном сне Явилися впервые мне - И даль свободного романа Я сквозь магический кристал Еще не ясно различал...Загадочное сферическое стекло своей благословенной прозрачностью упрямо сближает - и не этимологизирующей памятью только, но уже самим преемством восприятия!- зракпрозреванием, зрением, прозорливостью, пророческим даром прозора: способностью видеть и различать то, что "вдали".Но всегда ли это так? Для Зинаиды Гиппиус (1869-1945), в поэзии да, пожалуй, и прозе которой многое осмыслено именно через метафору стекла - метафору, подчинившую себе и пространство самой ее жизни, да так, что индивидуальный голос поэта казался, по словам М. А. Волошина, "стеклянно-четким, иглистым и кольчатым", а жест приставленного к глазам испытующего лорнета воспринимался как движение к увеличительному стеклу ученого-естествоиспытателя, зашедшего в своих наблюдениях столь далеко, что даже связь с собственной душой и другими людьми осуществляющего не иначе, как беспощадным и неукротимым в своем любопытстве микроскопическим анализом (вспомним хотя бы свидетельство Н. Н. Берберовой о Гиппиус: "Она каждого встречного немедленно клала как букашку под микроскоп и там его так до конца и оставляла") - метафорическая прозрачность стекла, конечно же, уже не благословение, не связь, не праздничная встреча, но обреченность на смертный холод разъединения. Стекло здесь навсегда останется знаком безответной темноты и одиночества:
Приникнув к темному стеклу, Смотрю в безрадужную мглу, И страшен мне стеклянный холод...Несомненно, это все тот же "магический кристал", но с совершенно иным местоположением "поэтического глаза". Взгляд здесь движется не извне, но изнутри стеклянной сферы, в которой заключен смотрящий. И с этой переменой точки зрения меняется все остальное. Прежде всего - исчезает являющееся; для него просто нет места. Его место занимает Ожидаемое: ожидаемое в своей возможности и невозможности, ожидаемое как плод мечты или надежды, веры или вещего предчувствия, точного знания или вероятностного допущения, ожидаемое как испытание и укор, призыв и бесплодное томление. Отсюда - и особая поэтика: поскольку ожидаемое всегда, в силу своей не-явленности, есть недовоплощенное, еще не ставшее, до конца не открывшееся, оно неминуемо окрашивается в сумеречные тона отвлеченности, недосказанности, многозначительности. Конкретным оказывается лишь само ожидание, бесконечно усложняющееся в психологическом, метафизическом и религиозном анализе своего "бытия на границе". И рядом с ожиданием - столь же конкретные сомнения и бунт, укоры и смиренье, чувство бессилия и мечта о полноте жизни.Разумеется, Гиппиус осознавала неизбежность упреков в "отвлеченности" и, одновременно, в излишней интеллектуальной "сложности" и своей поэзии, и своей прозы. Однако от своего пути она не отказывалась. Напротив, с вызовом утверждала свою правоту:
Мне мило отвлеченное Им жизнь я создаю...Это не было нарочитым "эпатажем благонамеренных современников", как кажется порой сегодня. Для Гиппиус речь шла о бесспорном: о новом душевном опыте, о переоценке ценностей в искусстве, о новом религиозном сознании. Соотношение сложности и простоты решалось ею не на уровне "стиля", но через верность своему духовному "местоположению", собственному взгляду, своему Ожидаемому и своему опыту ожидания. И от этой своей верности она не отказалась до конца жизни:К простоте возвращаться - зачем? Зачем - я знаю, положим. Но дано возвращаться не всем. Такие, как я не можем.Несомненно, правы будут те, кто в этих словах увидит нечто большее, нежели переложение декадентского символа веры; безусловно, в них - еще и обращение к нам, читателям-потомкам: нерастраченная вера Гиппиус в памятливую многомерность живой и оттого всегда сложной культуры. В конечном счете именно энергией этой веры и живы для нас сегодня ее стихи, ее дневники, ее проза, ее критические статьи, ее мемуары - та видимая часть ее сложного мира, к которой мы можем прикоснуться уже здесь.Другая часть, от глаз скрытая, однако, не менее сложная - биография Гиппиус. Опять-таки, и здесь сложность исходит не от внешних событий, не от приключенческих сюжетов, но от той духовной и творческой напряженности, с которой Гиппиус проживала всякий день, всякую встречу, всякое событие,- все, что она могла увидеть, находясь внутри своего темного магического кристала.
Зинаида Николаевна Гиппиус родилась 8(20) ноября 1869 года в городе Белеве Тульской губернии. Ее отец, юрист по образованию и службе, происходил из обрусевшей немецкой семьи, переселившейся в Москву, где ее родоначальник открыл в Немецкой слободе первый книжный магазин. Мать - родом из Сибири. После ранней смерти отца в 1881 году от туберкулеза Гиппиус переехала с матерью сначала в Москву, затем - в 1885 году - в Тифлис.
Образование Зинаида Гиппиус получила домашнее: причиной тому были и служебные перемещения отца, и подозрения на наследственный туберкулез. Однако, при всей бессистемности учебных занятий, Гиппиус много читала, уже в семь лет писала стихи, вела дневники.
В 1889 году Зинаида Гиппиус вышла замуж за поэта, писателя и литературного критика Дмитрия Сергеевича Мережковского, с которым, по ее словам, они прожили "52 года не разлучаясь со дня свадьбы в Тифлисе ни разу, ни на один день". После свадьбы Гиппиус с Мережковским переезжают в Петербург, где начинаются ее знакомства с литературным миром столицы - с писателями А. Н. Плещеевым, Я. П. Полонским, А. Н. Майковым, Д. В. Григоровичем. Несколькими годами позже Гиппиус сближается с А. Л. Волынским, ведущим критиком "Северного вестника" (кстати, именно здесь, в декабрьской книжке журнала за 1888 год были впервые напечатаны ее стихи). В начале 90-х годов этот журнал возглавлял идейную борьбу молодых писателей-декадентов с засильем священных традиций шестидесятников. Вместе с прозой Д. С. Мережковского, поэзией А. М. Добролюбова и Ф. К. Сологуба, стихи Гиппиус были частью литературной борьбы за новое миросозерцание и новую эстетику. Именно с этого времени и закрепляется за ней образ поэтессы-декадентки, во имя "красоты зла" восставшей на высокие идеалы отцов.
Этот обывательско-фельетонный образ, уже много лет спустя после смерти Гиппиус, вновь попытался вернуть в литературу поэт и критик Юрий Иваск: "Как и Бодлер, Гиппиус иногда упивалась "цветами зла". Декадентская атмосфера - для нее самая привычная, домашняя, и она как-то обескураживающе-естественно жалила или ломалась; и ее незачем попрекать за манерность. Без позы - не было бы ее поэзии обольщений небытием. Ей нравилось заигрывать со злом, и именно поэтому ей удавалось его художественно воплощать".
Конечно, все это - не более как старая салонная сплетня о "белой дьяволице", "кривляке", "сатанессе". Действительно, Гиппиус, как отмечали все ее знавшие, была необычайно умна, остроумна, язвительна, горда, капризна, знала толк в интеллектуальных и эстетических провокациях, любила розыгрыши и мистификации, но "упиваться цветами зла", "заигрывать со злом"? Для этого она, пожалуй, была слишком умна, к тому же обладала хорошим вкусом и острым чувством "музыкальной фальши" ко всякой пошлости, в том числе в религии и в искусстве.
Из многих свидетельств современников приведу лишь одно неизменно наблюдательного Георгия Адамовича: "В статьях,- хотя бы в тех, которые подписаны псевдонимом Антон Крайний,- по общему мнению, сложившемуся еще задолго до революции, будто бы сказывается ее необыкновенный ум. И в самом деле, она была необыкновенно умна. Но гораздо умнее в разговоре, с глазу на глаз, когда она становилась такой, какой должна была быть в действительности, без раз навсегда принятой позы, без высокомерия и заносчивости, без стремления всех учить чему-то такому, что будто бы только ей и Мережковскому известно,- в разговоре с глазу на глаз, когда она становилась человеком ко всему открытым, ни в чем в сущности не уверенным и с какой-то неутолимой жаждой, с непогрешимым слухом ко всему, что за неимением другого, более точного термина приходится назвать расплывчатым словом "музыка"... Она, как никто, чувствовала и улавливала музыку в других людях, в чужих писаниях, страстно на нее откликалась и всем своим существом к ней тянулась. От всего только бытового, бытом ограниченного, от всякого литературного передвижничества она пренебрежительно отталкивалась, будто ей нечего было со всем этим делать, и даже бывала в отталкиваниях не всегда справедлива, принимая за передвижничество и то, что было им только в оболочке".
Свидетельство Адамовича относится к поздним годам жизни Гиппиус.. Но в главных своих линиях характеристика эта верна и для времени более раннего - времени "Северного вестника" и "Мира искусства" (конец 90-х годов), и последующей деятельности в качестве литературного критика в журналах "Весы" и "Русская мысль".
За сорок с лишним лет литературного труда Гиппиус опубликовала 25 книг: это стихи, рассказы, пьесы, критические статьи, мемуары; огромное количество, ее текстов осталось разбросанным по периодической печати и вместе с ее архивными дневниками и письмами только начинает входить в литературный обиход (более всего в этой области было сделано профессором Иллинойского университета Темирой Пахмусс).
В творческой биографии Гиппиус можно выделить несколько важных этапов, последовательно сменяющих друг друга: начальный, "декадентский", охватывающий первое десятилетие жизни в Петербурге; затем - период возвещения "нового религиозного сознания": время Религиозно-философских собраний (1901-1903) и редактирования журнала "Новый путь" (1903-1904); вслед за ним - этап поисков соединения "правды религиозной и правды революционной", поездка в Париж (1905) и сближение с революционными эмигрантами, в частности, с Б. Савинковым и И. Бунаковым-Фондаминским.
Существенно: у Гиппиус ни один из последующих этапов не отменял предыдущего; в той или иной мере они по-прежнему продолжали оставаться определяющими и в ее жизни, и в ее творчестве. Это легко обнаруживается не только в ее поэзии или прозе, не только в устойчивости ее религиозно-метафизических теорий, но также и в тех демократических и антимонархических ориентациях, которые мало в чем изменились и после Октябрьской революции.
Собственная метафизическая теория Гиппиус проливает дополнительный свет для уяснения этого постоянства, а, может быть, и нежелания принять внутреннюю эволюцию. Согласно теории, которую Гиппиус развивала на протяжении всей жизни, глубина и подлинность человеческого существования определяется двумя началами: началом свободы и началом любви.
8 ноября 1893 года Гиппиус записывает в своем дневнике: "Мысли о Свободе не покидают меня. Даже знаю путь к ней. Без правды прямой, как математическая черта, нельзя подойти к Свободе. Свобода от людей, от всего людского, от своих желаний, от - судьбы... Надо полюбить себя как Бога. Все равно, любишь ли Бога или себя..." (Именно об этом ее знаменитый, наделавший много шума и породивший множество ложных толкований стих, помеченный 1894 годом: "Люблю я себя, как Бога".)
Смысл этого утверждения легко проясняется, если мы вслед за Гиппиус научимся различать понятия "любви к себе" и "себялюбия", "свободы" и "рабского своеволия". "Должна быть свобода,- разъясняет Гиппиус,- но перерожденная в высшее подчинение, свобода, нам еще недоступная. Мы чуем "свободу", но, не понимая, заменяем ее пока ребяческими вольностями, которые, конечно, есть самое беспомощное рабство, только в развевающихся свободных одеждах". Истинная же, "священная свобода", по мысли Гиппиус начинается с любви к себе - через усилие воскресить в себе божественный образ, реализовать абсолютное значение своей личности. Только из такой, выдержавшей все испытания любви к себе, рождается действительно свободное я, способное сказать другому достойное ты и в этом "ты" открыть подлинное равенство "я" и "ты". Лишь через опыт такого равенства личность (отдельное "я") может осуществить правду любви и свободы как в символическом "ты", так и в общественном "мы". Таким образом, не утрачивая своей индивидуальности, человек открывает ценность другого и начинает жить в другом, освобождаясь от изолированности, эгоизма, инстинктов обладания, погружающих его душу еще при жизни в ледяное озеро ада.
"Не любить" для Гиппиус означало "не жить", ибо любовь для нее - это сама жизнь, несущая в себе бессмертие. Но истинная любовь невозможна без свободы, равенства и верности правде, в том числе - правде собственного "я". Отсюда - драматизм, трудность и постоянный соблазн пути любви.
Круг подобных вопросов определился у Гиппиус достаточно рано (и, несомненно, в немалой мере повлиял на мировоззрение Д. С. Мережковского). В первый период творчества - это прежде всего проблема подлинности, абсолютной значимости своего "я" и рядом - сопутствующая ей тема "неправды", "соблазна", "ложного пути", "искушения".
В эпоху религиозных исканий - это проблемы подлинности отношений между "я" и "ты", идентичности "мы", необходимости преодолеть, изжить в себе "ветхое сознание". И главный, мучительный вопрос этого времени - вопрос о правде жизни, правде интеллигенции, правде искусства, мысли, собственного опыта, для которых не нашлось места в церкви. Можно ли соединить правду церкви и правду, выстраданную на трудных дорогах поиска истины, служения добру, Богу и людям? Или необходимо создавать свою церковную общину - прообраз будущей вселенской церкви новой эпохи - эпохи Святого Духа: времени Третьего завета между Богом и человеком? Для Гиппиус это не только теоретические вопросы, но и стимулы к действию - к участию в организации Религиозно-философских собраний, журнала "Новый путь", собственной церковной общины и нового типа богослужения.
В эпоху первой мировой войны и революции, в ситуации катастрофического обвала истории, главными вопросами для нее становятся вопросы свободы и личности. Гиппиус с воодушевлением приветствовала февральскую революцию и решительно не приняла октябрь семнадцатого. Грозные исторические сдвиги она пережила без всякого "опьянения музыкой революции" и без какой-либо капитуляции перед "правотой силы". В предисловии к своей книге "Петербургские дневники. (1914-1919)" Гиппиус разъясняет: "Меня, как писателя-беллетриста, по преимуществу занимали не одни исторические события, свидетелем которых я была; меня занимали главным образом люди в них. Занимал каждый человек, его образ, его личность, его роль в этой громадной трагедии, его сила, его падения,- его путь, его жизнь. Да, историю делают не люди... но и люди тоже, в какой-то мере. Если не видеть и не присматриваться к отдельным точкам в стихийном потоке революции, можно перестать все понимать. И чем меньше этих точек, отдельных личностей,- тем бессмысленнее, страшнее и скучнее становится историческое движение".
Октябрь семнадцатого, разгон Учредительного собрания, Брестский мир, красная диктатура - все это было воспринято Гиппиус как смертоубийственное святотатство по отношению к мечте о свободной России. Морозной ночью 24 декабря 1919 года З. Гиппиус, Д. Мережковский, Д. Философов и В. Злобин, молодой секретарь Гиппиус, навсегда покинули Петербург:
До самой смерти... Кто бы мог думать? (Санки у подъезда. Вечер. Снег.) Никто не знал. Но как было думать, Что это - совсем? Навсегда? Навек? Молчи! Не надо твоей надежды! (Улица. Вечер. Ветер. Дома.) Но как было знать, что нет надежды? (Вечер. Метелица. Ветер. Тьма.)Этот свой побег из "Царства Антихриста" Гиппиус до конца жизни мыслила только в категориях полярных, исключающих возможность какого-либо компромисса: Свобода - Рабство, Добро - Зло, Жизнь - Смерть, Верность - Предательство. Поэтому и эмиграцию она воспринимала прежде всего как "посланничество", "свидетельство", "служение". В 1927 году она писала И. Г. Гальперину-Каминскому: "Многие из нас и Россию покинули не для спасения своей жизни (бежать было опаснее), а как раз для того, чтобы свидетельствовать о правде, говорить, кричать о ней. Братья наши знают, что завещанное ими - наш долг - мы исполняли верно. Одного не знают они, и мы сами узнали это лишь здесь: наша правда так невероятна, наше рабство так неслыханно, что людям свободным слишком трудно понять нас, поверить; слова скользят мимо слуха".Действительно, Гиппиус не услышали и не поняли ни в Польше, где она вместе с Мережковским пыталась препятствовать заключению перемирия между польским правительством и большевиками, ни в Париже, где она призывала к непримиримому бойкоту всех отношений с СССР. Многие ее записи пропитаны изнурительным страхом Кассандры перед неуклонной встречной глухотой: "Польша заключила мир? Ведь это же абсурд, если признаешь Врангеля! Ведь ни большевики, ни мы не скрывали: если Польша даст им "передышку" - они кинут все на Врангеля. Ну, дойдет черед и до Польши. Продала себя за... даже не за золото, а за их золотые обещания..." (запись от 14 ноября 1920). То же бессилие и двадцать лет спустя: "Ни России, ни большевиков никто по-прежнему не понимает. Самый страшный ужас, это - что в конце концов большевикам все простят... И "на колу мочало, начинай сначала", до третьей войны... Понимать (все равно что) помогает только собственный опыт" (запись от 9 апреля 1940).
В эмиграции Гиппиус не раз пыталась совместить деятельность литературную и политическую. Однако любые ее усилия повлиять на исторический ход вещей неизменно оказывались бесплодными. Те абсолютные, религиозные, метафизические и моральные категории, с которыми Гиппиус подходила к толкованию исторической ситуации, в глазах реальных политиков выглядели языком дремучих сектантов. Ее страхи перед "Царством Антихриста", "Мировым Злом", "Всемирной Катастрофой" многие оценивали как поэтические гиперболы и не принимали всерьез. "Торговать можно и с каннибалами",- отвечала ей словами Ллойд Джорджа уставшая от первой мировой войны Европа.
С годами Гиппиус все больше погружалась в литературную работу, которую воспринимала как часть общей для всей эмиграции ответственности за судьбу русской культуры. "Русская культура в опасности,- провозглашает она в 1926 году, не раз затем повторяя эти слова и позже.- И если мы здесь,- не случайное собрание беженцев, а действительно эмигранты, мы должны сознать наш долг перед культурой нашей и перед Россией. Великий смысл в том, что люди,- целый народ по количеству,- никогда не знавшие совершенно свободного дыханья, очутились в условиях свободы и могут свободе учиться... Громадная работа лежит перед эмиграцией. И работа патриотическая... Настоящий патриотизм бескорыстен. Он требует отказа от себя. Мы никогда не увидим России? В чужую землю нас зароют? Пускай, но пока не зарыли,- будем делать наше дело, то, которое нам предназначено, которое именно мы только и можем делать сейчас, ибо только у нас, лишенных земли,- есть свобода. И не для себя будем стараться сохранять и приумножать ценности родной земли,- а для нее. Великая ценность - культура - вся соткана из свободных веяний духа. Дух дышит, где хочет, Россия не забыта; но если его дыханье там для нас еще не приметно - от своего дела отказываться нельзя" (3. Гиппиус. Земля и Свобода// Последние новости. 1926. 8 июня).
Одним из таких "своих" дел стала для Гиппиус организация литературного общества "Зеленая лампа" (1927-1940), собравшего представителей разных поколений эмиграции: литераторов, философов, журналистов, критиков. И здесь Гиппиус также продолжала отстаивать свой основной тезис: "Если эмиграции задана задача выучиться свободе, так значит и художникам она задана. И нечего воображать, что обойдешься какой-то фиктивной свободой фиктивного, химически чистого искусства" (из доклада "Русская литература в изгнании"). Через испытание свободой - верная своим убеждениям и своему пути - шла и сама Гиппиус. Шла вопреки господствующим настроениям и компромиссам. Шла в неотвратимое одиночество.
"В ней было много горечи и разочарования,- вспоминал позже один из молодых посетителей "Зеленой лампы",- она всячески старалась понять новый мир и нового человека, который в чем-то основном от нее ускользал. Ее влекло рассмотреть, чем этот человек жив, во что он верит и что в нем наиболее подлинно. Но подлежавшие расшифровке "новые люди" в большинстве не были склонны открывать свое "внутреннее" - эпоха была не та. И в решительный момент, в самом важном вопросе Зинаида Гиппиус вдруг оказалась в одиночестве" (Юрий Терапиано. Литературная жизнь русского Парижа за полвека. Париж - Нью-Йорк, 1987. С. 35).
Сознание своего одиночества, конечно, не возникло "вдруг". Гиппиус несла его всю жизнь с болью непримиренного понимания и в своей слепоте и в своей прозорливости.
Поэт знал истинную цену мудрости, даже своей собственной:
Кто бури знал, тот мудрость ценит, Лишь одного мне жаль: игры... Ее и мудрость не заменит. Игра загадочней всего...В уже цитированной статье "Земля и Свобода" защита русской культуры осмыслена Гиппиус как борьба с беспамятством. "Не есть ли основа, корень, суть культуры, проходящей сквозь ряды поколений,- память?" - спрашивает Гиппиус и отвечает: "Живая память- это залог живой культуры. Культура всегда целостность, ткань, свитая из множества нитей, которые тянутся отовсюду, от всех сторон жизни".Одной из таких живых нитей была для Гиппиус активная сила воспоминания. В литературном смысле это всегда соединение дневника (документалистски сближавшего событие с непосредственным впечатлением от него) и целостного художественного образа, прошедшего жесткую обработку мысли. Но там, где дневник отступает, художественный образ господствует над прошлым,- быть может, к радости неискушенного читателя и недоумению знатока истории. Именно таковы воспоминания Гиппиус "Живые лица" (т. 1-2. Прага, 1925) и книга "Дмитрий Мережковский" (Париж, 1951).
Источник: Зинаида Гиппиус. Стихи, воспоминания, документальная проза. Москва: Наше наследие, 1991..
