См. также:
Н.Тихонов
Страница автора:
стихи, статьи.
СТИХИЯ:
крупнейший архив
русской поэзии
Несколько слов о жизни и поэзии
Николай Тихонов
Когда оглядываешься назад, сквозь огромное пространство прожитых лет, то видишь, что есть какая-то фантастическая закономерность развития моего характера в условиях бурной эпохи войн и революций. Уже маленьким школьником видел я кровавое воскресенье — 9 января 1905 года, а в восемнадцать лет солдатом узнал, что такое мировая война. В Красную Армию я вступил в год ее рождения. Я участвовал в обороне Ленинграда в Великую Отечественную войну, когда мой родной город стал городом-героем.Я был в странах Запада, когда фашизм готовился к покорению Европы. Я видел эти страны, освобожденные победоносными армиями Советского Союза и на развалинах гитлеровской империи — Германскую Демократическую Республику.
Видел я и страны Востока, о которых мечтал в детстве, видел их свободными от колониализма, иные — еще в борьбе за свободу и независимость.
Я родился еще в то время, когда вместо Советского Союза была Российская империя. Было это семьдесят лет назад. Семья ремесленника, среда, в которой я провел раннее детство и юность, не могли способствовать развитию любви к искусству или литературе. Скромного заработка родителей едва хватало на содержание семьи. Дом был старый, с покосившимися дверями и низкими потолками. Квартира тесная, маленькая. Я читал много книг, и в голове теснились необычные картины, удивительные люди, сильные чувства, гремели битвы, бури, мятежи. Незнакомые страны обступали меня, окружая невиданными пейзажами, разноликими народами...
А вокруг шла тусклая, тихая жизнь, наполненная заботой о завтрашнем дне, заботой о том, откуда взять средства, чтобы прокормить детей, дать им хоть среднее образование.
Но когда я шел по улицам Петербурга, меня окружал город, сказочный, легендарный город, воспетый великими поэтами, и я восторгался его величием, его суровым поэтическим обликом. Он мне казался созданным, как поэтическое произведение, из камня, воды, ветра и огромного пространства, где возникают колдовские туманы, где белые ночи пьянят волшебным настоем, где зловеще по каменной мостовой гремит Медный всадник, преследуя бедного неудачника — пушкинского Евгения. А в окнах Зимнего дворца тускло, как полуслепые глаза, светится страшный образ самодержавия, следящий за пустынной площадью и пешеходами. Я любил город и ненавидел царизм. О городе я писал, обращаясь к нему, как к живому человеку:
Пускай не каждый житель твой — поэт, Но каждый камень твой — поэма...С юности, с четырнадцати лет, я писал стихи и упивался пушкинскими строфами, потом — лермонтовскими. Затем настала пора, когда я запоем читал всех русских поэтов, и во мне начало жить ощущение раздвигающегося мира, каких-то неведомых мне чувств, и все эти разнообразные поэты говорили о жизни родного народа, о его страданиях, горестях и радостях, создавали сообща могучий и пленительный образ родины.Я искал стихов современных поэтов. Я читал их имеете — и старых и новых, и странное дело — если стихи меня потрясали звучанием и образностью, мне было все равно, когда они написаны. Многие старые стихи были сильнее, революционнее новых, написанных недавно.
У меня не было друзей, с которыми я мог бы говорить о стихах и читать то, что я сам писал. Но на ночных дежурствах в Главном морском хозяйственном управлении, где я служил, я беседовал с людьми, близко принимавшими к сердцу не только трагедию русского флота, революционные восстания в Свеаборге и в Кронштадте, на броненосце «Потемкин», но и все положение в стране, где неотвратимо копились силы для свержения монархии. Этим собеседникам я читал свои стихи, в которые вкладывал все тайные мечтания, все порывы юного сердца.
Первая мировая война положила резкую грань между мирными днями моей работы и неизвестным будущим. В походах и боях я изъездил всю Прибалтику, был контужен под Хинценбергом, участвовал в большой кавалерийской атаке под Роденпойсом. И у меня была всегда с собой полевая тетрадь, куда я тщательно записывал стихи, где мрачные пейзажи войны чередовались с описаниями переживаний молодого человека, брошенного на арену мировой бойни.
В стихах я стремился достичь точности и рельефности, звучности и простоты, потому что словесная блестящая канитель не могла передать суровости переживаемого. Надо было быть строгим и поэтически цельным. Молодое воображение было не лишено чувства собственного достоинства. Тогда я писал с бешеной стремительностью:
Еще насмешка не устала Безумью времени служить, Но умереть мне будет мало, Как будет мало только жить.Пришла Февральская революция. Самодержавие пало. Просторы зазвучали новыми песнями. Свобода витала над страной, но вся страна кипела в ожидании окончательной победы народа — и Октябрь наступил. В книге «Перекресток утопий» в наивной и романтической форме я искал, как выразить в стихах чувство нового, небывалого, того, что торжествовало над холодом, голодом, разрухой, гражданской войной, но мне было ясно, что победа будет за силами, которые должны сокрушить старый мир. Я писал:Утопия — светило мирозданья, Поэт-мудрец, безумствуй и пророчь, Иль новый день в невиданном сиянье, Иль новая невиданная ночь!Я знал, что будет день страны в невиданном сиянье, и, когда пришла победа, снял шинель красноармейца и твердо решил стать литератором, я не мог не писать, все вокруг требовало стихов, только стихами можно было выразить свое отношение к происходящему. Просторы мира расширились. В своих книгах «Орда» и «Брага» мне хотелось рассказать о тех сложных ощущениях, которыми я был переполнен. В пестром хаосе стихов для меня было самым главным ощущение этого нового мира и его хозяина — победившего пролетариата.Я окунулся с головой в шумный, разноголосый литературный мир двадцатых годов. Это было время дискуссий и литературных споров о направлении и судьбе отечественной поэзии, о месте поэта в рабочем строю. Я, ошеломленный потоком новых переживаний, богатством впечатлений, сам ринулся на путь сложных исканий.
Черты этой ненужной осложненности мне долго потом шлось изгонять из моих стихов. Одновременно со стихами я писал прозу, и ее трезвое, энергичное вмешательство избавило меня наконец от бесплодных стиховых опытов.
Большую роль в моей литературной судьбе сыграла поездка с группой писателей в Туркмению в 1930 году. Я увидел страну, в которой бродил еще в 1926 году, охваченной социалистическим переустройством, и написал тогда книгу прозы «Кочевники» и книгу стихов «Юрга». Вместе с книгой «Стихи о Кахетии» они составили новый период в моей поэтической работе.
В 1935 году в составе советской делегации я был на Конгрессе в защиту прогресса и мира в Париже. Я увидел такую Европу, что она меня повергла в тревогу, от которой я не мог освободиться. Вокруг меня все говорили о мире, а я видел, с какой быстротой приближается война, которую готовят фашисты. В этой книге соединились и лирические стихи, и сюжетные, и публицистические, но вся она была искренней и непохожей на те нейтральные зарисовки, что сделали тогда поэты, приехавшие в Европу и не заметившие происходящего. Эту книгу — «Тень друга» критики захаяли, уверяя, что я сгустил краски, а через три года уже не было Чехословакии, а еще раньше бомбы уничтожили Гернику и в Испании вспыхнула кровопролитная война — прелюдия ко второй мировой.
Я много странствовал в горах Кавказа. Каждый год я уходил в ущелья и долины, и тема Кавказа постепенно стала очень многообразной в моей поэтической работе. Особое место занимала тема становления Советской власти, гражданская война на Кавказе. Ей посвящены рассказы, стихи и поэма «Серго в горах».
Зима 1939—1940 года обернулась суровым военным испытанием. Я прошел путь с армией от местечка Липпола до Выборга. «Палатка под Выборгом» — это цикл стихов, посвященный моему доброму боевому другу Виссариону Саянову, живое воспоминание тех жестоких дней. Не прошло после этого и года, как день 22 июня вошел страшной датой в жизнь нашей страны. Фашистские орды перешли границу нашей родины. В осажденном Ленинграде я работал при Политуправлении Ленинградского фронта начальником группы писателей. За время осады, за девятьсот дней ленинградской битвы, я написал поэму «Киров с нами», «Ленинградские рассказы», книгу стихов «Огненный год», вел ежемесячный ленинградский дневник на страницах газеты «Красная звезда», написал свыше тысячи очерков, фронтовых заметок, корреспонденции, статей, обращений, листовок.
После войны, когда свет нашей победы озарил весь мир и упали оковы с народов, закабаленных фашистами, я увидел Болгарию, Польшу, Румынию, Чехословакию, Югославию. В те годы я написал книгу «Болгарские записи» и стихи о Югославии. Я снова вернулся в долины Кавказа, с новым чувством объехал Грузию, от всей души порадовался росту социалистической Грузии, написал книгу стихов «Грузинская весна».
Наступили мирные годы, годы восстановления и бурного движения вперед! Но едва лишь успела отгреметь война, как новые поджигатели начали организовывать агрессивные блоки и союзы, в первую очередь угрожая безопасности Советского Союза. Вот тогда в борьбе с врагами мира возникло всемирное движение народов за мир. Вроцлавский конгресс положил основание этому движению. Парижский конгресс завершился организацией сторонников мира. Варшавский конгресс увенчался созданием Всемирного Совета Мира.
Я, как старый солдат, участник четырех войн, не мог не принять участия в этом благородном движении, ставившем своей целью спасти народы и жизнь будущих поколений от жестокого истребления. Я стал активным сторонником мира. С 1949 года я являюсь председателем Советского комитета защиты мира, а с 1950 года — членом Всемирного Совета Мира. Второму Всемирному конгрессу сторонников мира я посвятил цикл стихов.
Участвуя в движении за мир, я был во многих странах Европы и Азии. Зимой 1949 года по приглашению прогрессивных деятелей — писателей Пакистана — на конгресс в Лахор была направлена делегация советских писателей. В нее вошел и я. Мы совершили большое путешествие от границ Советского Союза, через Гиндукуш и Сефидкух, через Хайберский проход в Лахор и дальше по стране, в Карачи, к берегам Аравийского моря. После возвращения я написал «Рассказы о Пакистане», «Рассказы горной страны», повесть «Белое чудо» и книгу стихов об Афганистане и Пакистане — «Два потока». Я много раз побывал в Индии, два раза в Китае, был в Индонезии, в Ливане и Сирии, на Цейлоне и в Таиланде, в Бирме.
Исполнилась мечта моей ранней юности: увидеть далекие края, увидеть мир, освобожденный от насилия и бесправия. Я видел страны, вдохнувшие воздух свободы, страны, борющиеся за независимость, страны, только что скинувшие оковы колониализма.
В своей последней поэме — «Мыс Дондра» я хотел передать всю сложность современности и видение огромного мира, в котором так благотворно и человечно работает неутомимый труженик мира — советский человек, рожденный Октябрьской революцией.
Свыше полувека назад, когда я только начинал писать свои первые юношеские строки, в русской поэзии властвовали символисты и появились уже футуристы, а после Октября появилось столько течений и поэтических «племен», что трудно было разобраться в тех новшествах, которые они предлагали для раскрепощения стиха.
Владимир Маяковский со всей своей богатырской силой много сделал доброго для русского стиха, отбросив в сторону искусственные фокусы футуризма. Он сделал это естественно, потому что нужно было раскрепостить рифму, разбить строфу, перевести стих из докучных дебрей мелодии на интонацию...
Но не только это было им сделано. Он подтвердил своей поэзией, что за стихами должна стоять большая жизнь мысли, и политической мысли.
Вопрос о преобладании смысла в стихе над звукописью — этот важнейший вопрос стихового хозяйства — сегодня полностью разрешен в пользу смысла, а не стиха-орнамента, где господствует подбор ритмического узора, при котором естественной интонации, усиливающей стих, ничего не остается, как подчиниться, и стих, достигая игровой гибкости, теряет жизненность и принимает характер стиховой игры.
Я всегда любил стих, насыщенный смысловой выразительностью, богатой образностью, звучащий свободно и легко. Но я приветствую поиски поэтов молодого поколения, направленные на то, чтобы находить все новые и новые возможности дальнейшего усовершенствования современного стиха. Но бывает, что так называемые «открытия», эксперименты легко оказываются очень старинными изобретениями, давно известными и вышедшими из употребления.
Сейчас много поэтов во всех республиках Советского Союза, иные из них имеют заслуженную мировую известность. Советская поэзия по разнообразию талантов и достигнутым успехам не уступает поэзии Запада, а тематическое ее богатство необозримо.
То, что в пору моей ранней юности казалось невероятным, фантастическим, претворилось нынче в жизнь.
И задача каждого поэта — в меру своих сил и возможностей способствовать раскрытию всех духовных богатств мира, преображенного силой великой социалистической революции!
Я, как и многие поэты нашего времени, могу сказать, что меня сделала поэтом Октябрьская революция. Она открыла мне глаза на мир и воспитала во мне чувство того великого интернационализма, которое соединяет народы и дает им силу в борьбе за будущее, за укрепление лагеря мира.
Быть поэтом и прозаиком в такое удивительное время, как наше,— большая радость и большая ответственность.
Москва, июль, 1966
Источник: Николай Тихонов. Избранные произведения в 2-х т. Москва: Художественная литература, 1967.
